Накопление и конфликт идентичностей. Часть первая

Идентичность — это то общее, что разделяют члены определенной человеческой группы. Есть врожденные, биологические признаки группы, такие как цвет кожи, а есть приобретенные, как, например, вероисповедание; есть неизменные признаки, такие как происхождение, и изменяемые — гражданство.

По мнению некоторых исследователей, в основе идентичности, особенно коллективной, лежит психологическая потребность человека, к удовлетворению которой он стремится. Потребность в социализации ведет к тому, что мы отождествляем себя с определенной группой — добровольно или вне своей воли. Мы пытаемся найти опору в окружающей нас человеческой среде и сильнее сопереживаем тем, с кем разделяем определенные общие черты, будь то культурные, религиозные или иные, и отождествляем себя с ними.

Коллективная идентичность может быть языковой, религиозной, этнической или национальной (государственная принадлежность. — Ред.). В истории мусульманской уммы ислам произвел огромный переворот в формировании человеческих обществ. Возможно, наиболее красноречивым выражением того колоссального переворота, который ислам совершил в человеческих обществах, преобразив их радикально, являются изменения на тогдашнем Аравийском полуострове.

Исламская идентичность не отменяла всех иных идентичностей. Вспомним, как пророк Мухаммад (мир ему и благословение), вынужденно покидая родной город, сказал: «Как прекрасен ты, город, и как ты любим мною! И если бы мой народ не изгнал меня, я не стал бы жить нигде, кроме тебя» (Ат-Тирмизи). Это не противоречит тому, что после переселения в Медину он сказал: «Кто может умереть в Медине, пусть умрет в ней, ибо я буду заступаться за того, кто умрет здесь» (Ат-Тирмизи).

Пророк Мухаммад (мир ему и благословение) также сказал: «О Аллах, сделай так, чтобы мы любили Медину так же, как любим Мекку или даже сильнее!» (Аль-Бухари). То есть религиозная идентичность соединялась с идентичностью, связанной с родиной и местом проживания. При этом первая, мекканская, была обусловлена не выбором, а рождением, тогда как вторая, мединская, возникла в результате сознательного переселения.

Поэтому идентичность мусульманина не сводится к предельно простому и исключающему понятию уммы: речь идет о более сложном понимании принадлежности к умме. И здесь необходимо отметить, как изменение времени и места способно изменить связь религиозно-политического начала с географическим пространством. Именно обстоятельства, сложившиеся в Мекке, привели к тому, что религиозно-политический центр и место полноценной принадлежности к умме переместились в Медину.

Мы видим также, насколько важны чувства человека к месту. Молитва пророка Мухаммада (мир ему и благословение) непосредственно указывает на необходимость психологического и эмоционального перехода: «…чтобы мы любили Медину так же, как любим Мекку или даже сильнее!» То есть речь не только о необходимости физического переселения, но и об эмоциональном отношении к месту, пребывания в котором требовал религиозный долг.

В этом контексте, конечно, следует вспомнить тысячи проповедников, которые на протяжении веков покидали родные места и несли послание ислама в Китай, Сибирь, Японию, Африку и Америку. Почти все они нашли свою могилу за тысячи километров от места рождения, многие обрели там супругов и удел в детях. Ими двигали религиозный долг и стремление донести послание ислама, а не ненависть к родным местам и не желание обрести богатство, золото и серебро.

Арабы, приняв ислам, покидали родные места уже как проповедники и воины, однако это не отменяло их ностальгии и теплых чувств к родине. В арабской литературе сохранились рассказы о пальме в Джурджане и пальме в Андалусии. Мусульманскую общину можно даже назвать «общиной двух пальм».

Что касается пальмы в Джурджане, то речь о пальме, которую воспел поэт Муслим ибн Аль-Валид. Он был родом из Медины, происходил из ансаров и известен в литературе под прозвищем Сари аль-Гавани («Погубленный красавицами»). Смерть застала его в Джурджане, далеко к востоку от родных мест. В литературных источниках и исторических хрониках говорится, что, когда он умирал, то увидел пальму. Она пробудила в нем тоску по Медине и земле Хиджаза. Перед самой смертью он произнес два стиха: «О пальма у подножия холма в окрестностях Джурджана! Воистину, и я, и ты — чужие в Джурджане».

Что же касается пальмы в Андалусии, то ее воспел Абд ар-Рахман ад-Дахиль — основатель Омейядского государства в Андалусии. Он увидел пальму в Химсе, андалусском Химсе, а не в сирийском Химсе, и она была ее «внучкой». Эта пальма напомнила ему об Аравийском полуострове и Шаме, который ему пришлось покинуть. Сам он происходил из племени курайш и был родом из Мекки. Тогда он произнес свои знаменитые стихи: «Нам явилась пальма посреди Русафы, ушедшая далеко на Запад от страны пальм»; «И сказал я: ты подобна мне в своей чуждости и долгой разлуке с сыновьями [моего рода] и моей семьей».

Итак, Муслим ибн Аль-Валид из Медины воспевает пальму в Джурджане, на крайнем востоке, а Абд ар-Рахман ад-Дахиль из Мекки — пальму в Андалусии, на крайнем западе. Что побудило одного отправиться на крайний восток, а другого — на крайний запад?

Здесь становится очевидной глубина той грандиозной трансформации, которую произвел ислам, выведя арабов из их узкого мира на Аравийском полуострове и вовлекая их в глобальную эпопею. Это колоссальное преобразование породило общину, в которой расы, народы, племена и роды смешались беспрецедентным образом. Никогда прежде в одной общине не смешивались в такой степени расы, культуры, языки, традиции и менталитеты, как в исламской умме, ибо ислам открыл широкое пространство и раздвинул границы.

Здесь необходимо указать на существование ложных сложных общностей, якобы сформировавшихся из различных идентичностей, например «российской» или «американской» идентичности. Ведь кто-то может сказать, что эти общности также вобрали в себя разные расы, религии, языки и культуры, однако это лишь иллюзия, создаваемая пропагандистами и мечтателями. Имитации и политические шоу расистского, империалистического колониализма нельзя воспринимать всерьез как свидетельства формирования сложной идентичности.

У французов и алжирцев не существовало никакой «сложной идентичности»: французы пытались сделать алжирцев французами, насколько это было возможно.

В СССР основной идентичностью был коммунизм-социализм, за которым скрывалась русификация. Но когда коммунизм почил, что стало цементирующей основой идентичности «россиян»? Репрессивные методы, тоталитарное принуждение и навязывание любви к «русскому миру»?

А что цементирует «американскую идентичность»? Американская мечта, демократия и пресловутый капиталистический «образ жизни»?

Конечно, это субъективные суждения, но я вижу в этих примерах имитацию «сложных идентичностей», которых в действительности не существует. Можно ли считать, что во времена британского колониального владычества над Америкой, Индией, Китаем и Африкой все эти «подданные короны» обладали общей идентичностью? Однозначно нет.

У немецкого философа Освальда Шпенглера, автора книги «Закат Европы», есть теория, которую он называет теорией псевдоморфоза (ложного формирования). Под псевдоморфозом он подразумевает, что некоторые слабые народы развиваются на границах более сильных народов или под политическим и культурным господством завоевателей и колонизаторов. И их идентичность не развивается естественным образом, поскольку более сильный и развитый народ оказывает на них определяющее давление.

Он утверждает, что до ислама арабы находились именно в таком положении. Население Аравийского полуострова жило на границах могущественных империй, и его идентичность формировалась в условиях псевдоморфоза. Жители Аль-Хиры были вассалами Сасанидского государства, а Шама — вассалами Византийской империи. Йемен захватывали то Абиссиния, то Персия. Таким образом, единой идентичности и сложной общины не существовало. Было лишь подражание более сильным или более развитым народам.

Далее Шпенглер пишет, что с приходом ислама арабы освободились от псевдоморфоза, его ограничений и оков. В действительности до этого они не формировались самостоятельно, а лишь росли в тени других, впитывая чужое. Впервые возникла независимая идентичность, сформировавшаяся не на окраинах других цивилизаций и не в тени чужих культур, которые могли бы уничтожить ее, поглотив и ассимилировав.

Ученый Махмуд Шахид Хаттаб в своих исследованиях военной истории раннего ислама отмечал, что 80 % сподвижников (да будет доволен ими Аллах) умерли за пределами Аравийского полуострова. Это свидетельствует об удивительной энергии, побудившей целое поколение людей выйти за пределы мира, в котором они родились и к которому привыкли.

Таким образом, идентичность, сформировавшаяся в исламской цивилизации, с самого начала была сложной, составной. Среди сподвижников были Сальман аль-Фарси, Сухайб ар-Руми и Биляль аль-Хабаши — люди различного этнического происхождения. Ислам стер границы между знатными и незнатными арабами. В этом проявилась мудрость Всевышнего Аллаха, сказавшего: «О люди! Воистину, Мы создали вас из мужчины и женщины и сделали вас народами и племенами, чтобы вы узнавали друг друга, и самый почитаемый перед Аллахом среди вас — наиболее богобоязненный. Воистину, Аллах — Знающий, Ведающий» (Коран, 49:13). А пророк Мухаммад (мир ему и благословение) сказал: «Все вы от Адама, а Адам — из земли…»

Однажды Пророк (мир ему и благословение) сказал Кайсу: «Посмотри в лица этих людей». Тот посмотрел, и Пророк (мир ему и благословение) спросил: «Что ты видишь?» Тот ответил: «Я вижу белого, черного и смуглого».

Первые мусульмане-арабы вышли за пределы Аравийского полуострова и устремились в другие земли. Ислам приняли персы, тюрки, курды, берберы, суданцы, индийцы и малайцы. Так возникла исламская идентичность, объединившая множество народов.

Исламская идентичность, как и любая другая, одновременно объединяет и отграничивает: объединяет тех, для кого является общей, и отграничивает от тех, кто к этой общности не принадлежит. Даже самая сложная идентичность не может вместить в себя все содержание составляющих ее народов и их культур.

В исследованиях идентичности существуют понятия накопления и конфликта идентичностей. Накопление идентичностей (анг. identity overlapping) связано с временным измерением. Например, некий народ первоначально обладал арабской идентичностью, а с приходом ислама приобрел также мусульманскую — новую идентичность, которая, разумеется, не отменяла предыдущую. Затем возникли современные государства, и появились новые идентичности: саудовская, египетская, марокканская, турецкая, пакистанская и др. Это и называется накоплением идентичностей, когда одна идентичность наслаивается на другую.

Человек может быть одновременно арабом, христианином и ливанцем или сирийцем; бербером-амазигом, мусульманином и алжирцем, марокканцем или мавританцем; крымским татарином, мусульманином и гражданином Украины или Румынии. Можно вспомнить и идеологические идентичности, например, коммунистическую или либеральную.

 

Существует также то, что автор называет конфликтом или пересечением идентичностей (анг. identity intersection) — он возникает, когда между различными идентичностями начинают проявляться противоречия, обусловленные политическими или идеологическими причинами, как это происходит сегодня во многих обществах. Когда есть те, кто стремится сосредоточиться на исламской составляющей идентичности и отрицает остальные виды принадлежности: национальную, языковую или связанную с государством. Другие же, напротив, абсолютизируют национальную идентичность и отрицают религиозную либо ставят во главу угла государственную принадлежность, отрицая национальную. Так возникает столкновение идентичностей. Идентичности накапливаются во времени и сталкиваются в пространстве.

Общества, которые мудро управляют своей множественной идентичностью, получают плоды социальной гармонии, культурного богатства, этнического взаимодействия и религиозной терпимости. А там, где не получается надлежащим образом управлять множественностью идентичностей, возникает культурная и этническая предвзятость, отчуждающие стереотипы в отношении других, ослабление доверия между частями общества, а также появляется почва для тирании и угнетения.

Тираническая власть нуждается в разделении общества на враждующие группы по принципу «разделяй и властвуй». Для этого могут использоваться этнические, языковые и иные линии идентичности, позволяющие противопоставлять одни группы другим и возвышать одну из них над остальными. Это древняя фараонова логика, о которой Всевышний Аллах говорит в начале суры «Аль-Касас» («Рассказ»): «Поистине, Фараон возгордился на земле и разделил ее жителей на группировки» (Коран, 28:4). Узурпатор и тиран способен возвыситься лишь тогда, когда разделяет людей на группы и одну из них ставит выше остальных.

Неспособность управлять множественными идентичностями приводит также к распространению ненависти и к политическим, военным конфликтам. Сколько межнациональных и гражданских войн происходило в XX и XXI веках, а до них — в XIX веке, и причиной была неспособность справиться со множественностью идентичностей.

В исламском мировоззрении был заложен механизм, препятствующий подобным конфликтам. Когда пророк Мухаммад (мир ему и благословение) основал государство в Медине и составил его конституцию, был предложен иной подход к сосуществованию различных идентичностей. Как отмечает доктор Мухаммад Хамидулла в книге «Six Written Constitutions in the World», конституция Медины является первой письменной конституцией в истории в современном смысле.

В конституции Медины мы видим инклюзивный подход к различным идентичностям и к самому понятию уммы. В ней это понятие употребляется в вероубежденческом, политическом, социальном и географическом смыслах. Об умме в вероубежденческом смысле говорится в пятнадцатом пункте конституции Медины, согласно нумерации документа доктором Мухаммадом Хамидуллой: «Поистине, верующие являются союзниками друг другу, исключая [других] людей».

 

В конституции Медины мы также находим понятие уммы в политическом смысле: «Поистине, иудеи Бану Ауф являются уммой вместе с верующими; иудеям — их религия, а мусульманам — их религия». Существует и другая, более правильная версия: «Поистине, иудеи Бану Ауф являются уммой из верующих. Иудеям — их религия, мусульманам — их религия». Здесь речь идет об умме в политическом, а не в вероубежденческом смысле.

Находим в конституции Медины и умму в географическом смысле. Это особенно важно, поскольку современное государство основано на общественном договоре, связанном с определенной территорией. В первом и втором пунктах конституции Медины говорится: «Поистине, верующие и мусульмане из числа курайшитов и жителей Ясриба, а также те, кто последовал за ними, присоединился к ним и сражался вместе с ними, являются одной уммой помимо [других] людей».

В эпоху пророка Мухаммада (мир ему и благословение), особенно до возвращения Мекки, для принадлежности к умме в географическом смысле было недостаточно являться мусульманином. Необходимо было совершить переселение (хиджру) в Медину: географическая принадлежность была условием обладания всеми политическими правами граждан исламского государства. Об этом свидетельствуют слова Всевышнего Аллаха в Священном Коране:

«…Если же люди уверовали, но не совершили переселения, то вы не обязаны защищать их, пока они не совершат переселения. Если они попросят вас о помощи в делах религии, то вы должны помочь, если только эта помощь не направлена против народа, с которым вы заключили договор. Аллах видит то, что вы совершаете» (Коран, 8:72).

 

Продолжение следует.